Когда «система реагирует» перестаёт всё объяснять
Классический язык биологии описывает организм как очень сложный, но в принципе предсказуемый механизм: гены задают программы, среда даёт сигналы, а поведение — это результат их взаимодействия. Такое описание работает прекрасно для многих процессов. Но заяц, убегающий от лисы, ставит вопрос иначе. Его гены участвуют в построении нервной сети, которая делает возможным бегство вообще, — но конкретное решение метнуться влево, а не вправо, гены сами по себе не диктуют. Организм собирает на ходу массу сиюминутной информации — контекст, опыт, случайность — и действует.
Это наблюдение не новое и не революционное: целенаправленность поведения признавали и эволюционист Эрнст Майр, и один из основателей молекулярной биологии Жак Моно. Спорным становится не сам факт, что живые существа «стараются», а вопрос — что с этим фактом делать: считать ли это удобной метафорой, полезной научной моделью или отдельным свойством жизни, которое требует нового понятийного аппарата.
Что вообще называют «агентностью»
Общепринятого строгого определения нет — и это важно проговорить сразу, чтобы не создавать ложного ощущения завершённой теории. Но рабочее описание уже сформировалось. Нейробиолог Кевин Митчелл определяет агентность как способность сущности действовать в мире по собственным причинам, а не быть просто «машиной», которую толкают гены. Похожим образом новая обзорная книга 2025 года описывает агентность как способность организма действовать, принимать решения и контролировать собственные действия ради целей или взаимодействия со средой.
Другая формулировка, предложенная биологами Сонией Султан, Армином Мочеком и философом Денисом Уолшем, звучит менее психологически и больше механистически: агентность — это способность живой системы участвовать в собственном сохранении и поддержании, регулируя свою структуру и активность в ответ на условия, с которыми она сталкивается. Здесь важно не путать это с человеческим сознанием: авторы прямо оговаривают, что речь идёт о физических следствиях естественных процессов, а не о сознательном желании или намерении.
Две линии описания жизни рядом
Разница между обычным механистическим языком и языком агентности не в фактах, а в акценте — в том, что описание высвечивает и что оставляет в тени.
| Вопрос | Механистический язык | Язык агентности |
|---|---|---|
| Что делает поведение | «Срабатывает» программа, заданная генами и средой | Организм ставит ближайшую цель и действует для её достижения |
| Роль среды | Внешний сигнал, запускающий реакцию | Условие, которое организм может пытаться изменить сам |
| Источник объяснения | Причинные цепочки на уровне молекул и нейронов | Целостное поведение системы как причины изменений |
| Риск подхода | Упускает целостность и контекстную гибкость поведения | Может незаметно приписать организму человеческое намерение |
| Что хорошо объясняет | Молекулярные пути, конкретные механизмы решений | Пластичность, самоподдержание, влияние поведения на отбор |
Обе колонки описывают одну и ту же реальность — просто с разных сторон. И именно вокруг того, какая сторона более «настоящая», идёт спор.
Где скептики видят пустое слово
Философ Самир Окаша из Бристольского университета предупреждает: часто «агентность» — это просто модное синонимичное название для фенотипической пластичности, то есть способности одного и того же генотипа давать разные признаки в разных условиях. Если так, то утверждение «организмы обладают агентностью» ничего не добавляет к тому, что наука уже знала, а лишь переодевает знакомое явление в новые слова.
Философ Джеймс ДиФриско из Института Фрэнсиса Крика идёт дальше: агентность, по его мнению, — понятие, выросшее из языка человеческого межличностного общения, где есть намерения, убеждения и свобода выбора. Перенос этого словаря на бактерию или растение рискует незаметно приписать им скрытое самосознание, для которого нет никаких оснований. Вместе с коллегой Ричардом Гоуном в 2025 году он опубликовал критику, назвав биологическую агентность «понятием без исследовательской программы»: либо термин описывает что-то уже известное биологии, либо вызывает к жизни что-то почти мистическое — вроде «жизненной силы» XVIII века, которая звучала как объяснение, но на деле ничего не объясняла.
Соня Султан отвечает, что критики путают её позицию с мистикой: разговор идёт исключительно об эмпирически проверяемых физических процессах, а не о скрытом сознании или намерении. Именно здесь и проходит главная линия фронта: не «есть ли у жизни цели» в бытовом смысле — это почти никто не отрицает, — а нужно ли для описания этих целей отдельное научное понятие, которое можно измерить и проверить, а не просто красиво назвать.
Не только про животных
Спор об агентности не сводится к зверям с нервной системой. У растений, бактерий и даже отдельных клеток есть свои способы реагировать на среду, и далеко не все из них требуют мозга или нервов вообще. Философ Альваро Морено обращает внимание на то, что живые системы не просто улавливают изменения среды и подстраиваются под них, но иногда сами эту среду меняют — например, просто переместившись в другое место с другими условиями. Новая книга 2025 года прямо расширяет тему за пределы вопроса «есть ли агентность у людей и животных», прослеживая разные формы такой способности действовать у бактерий, растений и животных как результат эволюционной истории жизни.
Как выбор организма отражается на эволюции
Отдельный источник путаницы — мысль о том, что если поведение организма влияет на его собственную эволюцию, то это как-то возвращает нас к ламаркизму, то есть к идее прямого наследования приобретённых признаков. Здесь нужна точность. Естественный отбор действует не на «волю» отдельного организма, а на наследуемые различия между особями, которые влияют на выживание и размножение. Но поведение может создавать новые условия, в которых одни наследуемые варианты становятся выгоднее других — и в этом смысле выбор организма всё-таки участвует в собственной эволюционной истории.
Это явление в биологии называют эффектом Болдуина: не наследование поведения как такового, а изменение отбора, вызванное новым поведением.
flowchart TD A[Организм пробует новое поведение] --> B[Меняются условия или среда] B --> C[Меняется давление отбора] C --> D[Наследуемые варианты, поддерживающие новое поведение, получают преимущество] D --> E[Признак закрепляется в популяции за поколения]
Ключевое слово тут — «за поколения» и «наследуемые варианты»: закрепляется не сам приобретённый навык, а генетическая предрасположенность, которая делает этот навык проще воспроизвести следующим поколениям. Это и есть то самое «поведенческое влечение» (behavioral drive), о котором пишет Quanta: ни один ген не «приказывает» организму попробовать новую еду или новую среду обитания — инициативу берёт сам организм, а последствия этой инициативы уже подхватывает естественный отбор.
Три уровня одного слова
Если развести смысл, спор об агентности распадается на три этажа. На первом «агентность» — просто удобная метафора, способ говорить о поведении живым языком, не более обязывающий, чем фраза «река ищет путь к морю». На втором — рабочая научная модель: способ описать самоподдержание, пластичность и влияние поведения на отбор, который можно проверять и уточнять. На третьем — спорная теоретическая рамка, претендующая на статус отдельного объяснительного уровня биологии, со своими критериями и, в перспективе, измеримыми показателями. Именно на этом третьем этаже сейчас идёт настоящая дискуссия, и, как честно признают её участники, общепринятых измеримых критериев агентности пока нет.
Что можно сказать точно уже сейчас
Живые системы и правда ведут себя так, будто у них есть цели — это трудно оспорить, наблюдая зайца, бактерию, ищущую питательные вещества, или растение, разворачивающее листья к свету. Вопрос не в том, существует ли целенаправленность, а в том, заслуживает ли она собственного научного словаря — или же остаётся удобным способом говорить о механизмах, которые наука и так изучает под другими именами. Спор далёк от завершения, и, пожалуй, это самое честное, что можно сказать об одной из самых интересных нерешённых задач современной философии биологии.
